Наше поколение выжило

Уж если решил вернуться воспоминаниями в события военных лет, вызывавшие у малого дитяти боль и слезы, то мне нынешнему – убеленному сединами, как-то боязно в чем-то сфальшивить или, не дай Бог, соврать и быть не понятым современным поколением людей, которые в большинстве своем так мало знают о том великом испытании, что преподнесла судьба русскому народу в Великую Отечественную.

Самые первые мои воспоминания о войне очень ранние. Я родился в мае 1939 года. Глубокой осенью 1942 года мне было всего три с половиной года, а моей двоюродной сестре – два с половиной года. Я отчетливо помню сумрачный день, сильный ветер толкает меня и сестру в спину. Мы бежим под ветер, под ногами хрустят замерзшие лужицы, мы спотыкаемся о кочки, потому что дороги нет. Рядом с нами быстро идут бабушка и наши матери. Большой толпы я не помню, но когда останавливались на кратковременный отдых, рядом были другие женщины и дети. И ни одного взрослого мужчины.

Я и сестра закутаны в теплые платки, которые заходят под мышки и завязаны на спине. Меня хвалит мама, говорит, что молодец – не устаю, сам бегу и сестричке помогаю. На одном из привалов я делил картошку в мундире, делал это сосредоточенно, никого не забыл. А мама успокаивала нас, детей, что отсюда осталось идти недалеко, к вечеру мы дойдем, и там будет все в порядке. Нас встретят знакомые люди, а потом, может быть, мы уедем дальше.

Впоследствии я рассказывал маме этот эпизод, сохраненный моей памятью. И она сказала, что это мы уходили из станицы Воскресеновской в Кармилиновскую, потому что «немец попер» через Кубань. Здесь завязывались ожесточенные бои, и начиналось наступление, которое завершилось в январе 1943 года освобождением Кубани. А в тот день, когда уходили от наступающих фашистов в другую станицу, мы стали свидетелями налета немецких бомбардировщиков.

Их было так много, что мне казалось – они заполнили все небо от края до края. И еще запомнился зловещий, нарастающий гул, какой-то плотный и страшный. Казалось, все вокруг колышется, даже земля вибрировала под ногами. Я сидел на земле и плакал от щемящего чувства беспомощности и неизвестности. Посмотрел на маму и бабушку, они тоже были в растерянности. Бежать было совершенно некуда. Чистое поле, вокруг никакого леса. Тогда еще лесопосадок вокруг полей не было. Плакали и другие дети, но этого было не слышно из-за наплывающего гула моторов.

Уши нам как будто воском залепили. Были видны только открытые рты, широко распахнутые глаза, ручьи слез. Но не было слышно никаких звуков, все поглотил рев самолетов. Это выглядело как в замедленной съемке, когда остается тягучий звук одной ноты, а кадр застыл на лицах с беззвучно открытыми ртами и полными слез глазами.

Благо, что у пролетающей армады самолетов была другая цель. Из-за кучки беженцев, женщин и детей, никто не стал ломать строй. Из тяжелых бомбардировщиков не было сброшено ни одной бомбы и не выпущено ни одной пулеметной очереди. Но того ощущения надвигающейся всепоглощающей опасности, своего бессилия перед ней и просто страха от неизвестности я в жизни больше никогда не испытывал.

Все это усиливалось в моем детском восприятии еще и тем, что я видел страх и неуверенность в глазах матерей. Они, как орлицы, расправили крылья над своими птенцами и готовы были умереть, защищая нас. Но больше ничего они сделать не могли. Всех, буквально, сковал страх, поэтому не было паники. Немецкие летчики, наверное, с удивлением наблюдали сверху, из кабин своих самолетов, мгновенно замершее темное пятно на земле. Никакой беготни и даже шевеления. Только запрокинутые к небу лица и замершие в неоконченном движении позы.

Сейчас со стопроцентной уверенностью я могу утверждать, что все, кто был в той толпе, и кто жив до сих пор, никогда не забудут тот день и то труднообъяснимое ощущение зыбкости жизни и возможности потери самых близких и родных людей. Наши деды, отцы и старшие братья, которые были на передовой, неоднократно переживали моменты страха и постепенно привыкали к постоянной опасности.

Но ведь выжило наше поколение, не очерствело к человеческому горю, не обозлилось на всех и вся. И не поселился навечно страх в наших душах перед такими страшными испытаниями. Зарубцевались эти душевные раны, полученные нами в столь юные годы. И хотя эти рубцы памяти совсем не исчезли, но может природе-матушке так и нужно, чтобы не сходили они, но и не кровоточили, делая нас противниками всяческого насилия. (Продолжение следует).