Судьба простого человека

ГловаДовелось мне побывать на концерте в хуторе Кирова.  Видимо, устроителями мероприятия в лице директора сельского Дома культуры С.В. Лаптивой был продуман тот момент, что я оказался рядом с ветераном Великой Отечественной войны А.Я. Глова, бывшим клубным работником, руководителем и аккомпаниатором самодеятельных хоровых коллективов Верхнекубанского сельского поселения. 

После концерта я использовал редкую возможность, предоставленную  знакомством с Алексеем Яковлевичем, пообщаться с участником исторических событий. В кабинете директора Дома культуры за чашкой чая, любезно предоставленной Светланой Васильевной, состоялась наша трехчасовая беседа.

— 22 июня 1941 года я находился в городе Грозном, будучи курсантом фабрично-заводского училища, – начал свой рассказ ветеран. В выходной день у громкоговорителя во дворе общежития собралось много народа. – Все молча вслушивались в слова обращения товарища Молотова к советским гражданам. На лицах присутствующих было неподдельное чувство горечи. Мы – 18-летние юноши, боялись, что война закончится без нашего участия, и мы не успеем выполнить наказ вождя товарища Сталина: «Врага будем бить малой кровью и на его территории». Полные решимости, пришли группой в военкомат, но нам сказали: «Ждите».

Получил письмо от отца с просьбой срочно вернуться домой. На товарняках, где на крышах, где на подножках вагонов, потом на попутной машине добрался до родной с детства Глебовки, что в Кущевском районе. Проводил на фронт по мобилизации отца. А в июле и сам, по направлению военкомата, оказался в городе Орджоникидзе во 2-ом пехотном училище. Началась напряженная учебная программа по подготовке будущих командиров. Изучали стрелковое оружие, взрывное дело, овладели пулеметами Дегтярева и «Максим». В конце июля 1942 года подъем по тревоге, зачитан приказ о формировании курсантского полка. Получили оружие и боеприпасы и направились по железной дороге на Дон под город Калач.

В излучине реки Дон защищали единственную переправу, давая возможность вывести войска, технику, беженцев. Немцы сразу почувствовали на себе стойкую оборону курсантов, ослабив свое наступление. Переправу нещадно бомбили, но саперы восстанавливали ее, и нескончаемый поток войск двигался к Сталинграду. И все-таки получили приказ на отход к переправе. Утром на рассвете колонна в походном положении была подвержена жесточайшей бомбардировке с воздуха. Спрятавшись от артиллерийского обстрела с другом Степаном в воронке от бомбы, услышали рокот танков и слова из репродуктора: «Рус! Сдавайся!».

Послышались одиночные выстрелы, немцы, прочесывая территорию, добивали тяжелораненых. Выхода у нас не было, и мы со Степаном закопали документы в землю, предварительно положив их в котелок, подняли руки вверх и встали у края воронки, воткнув винтовки штыками в землю. От нашей колонны в живых осталось восемь человек.

Под охраной конвоиров нас согнали в баз для коров. Было нас человек пятьдесят. Отступая, колхозники, чтобы урожай не достался врагу, по приказу властей, зерно высыпали в воду. От тяжелой пищи «маялись» животами. Заметив, что в маленькой лощине можно пролезть под колючую проволоку, решили мы с другом ночью бежать. Перед рассветом проползли под проволокой. Друг успешно проскочил, а я зацепился, чем вызвал грохот пустых консервных банок на проволоке. Секунды решали все… Рванули в степь. Послышались выстрелы охраны. Но обошлось – пули, жужжа, как шмели, пролетели мимо.

Пошли на восток, ориентируясь по солнцу. По пути в почти пустом хуторе у сердобольной старушки выпросили гражданскую одежду и немного еды. Летняя жара привела нас к колодцу, из глубины которого воду поднимали приспособлением, которое вращала лошадь, ходившая по кругу. Напившись воды, мы спрятались в скирдах соломы. Думал – переждем день до вечера и по темноте пойдем дальше. Задремали…

И были разбужены гортанными криками «Ауфштейн!» Кто-то все-таки донес немцам о нашем появлении. Под конвоем мы были доставлены в большой лагерь в степном овраге. Далее последовало перемещение в концлагерь города Ростов-на-Дону. Там нас погрузили в железнодорожные вагоны, так называемые «телятники», и в путь. Оказались мы в концлагере в Польше близ города Перемышль. Полосатая роба, на ногах деревянные колодки. Работали на уборке сельхозкультур. В бараке старались занять места на втором ярусе. Больные и слабые располагались на первом. Тех, которые не могли идти на работу, расстреливали.

Тут Алексей Яковлевич замолчал и, глядя мне в глаза, сказал: «Не знаю, говорить — не говорить. Может, не поверишь…» Я ответил. «У моего отца-фронтовика В.А. Полевого была такая поговорка: «Замахнулся – руби». Выяснили, что мой отец полный ровесник Алексея Яковлевича – родились день в день — 20 августа 1923 года. От нахлынувшего волнения я долго тряс руку ветерану и сказал: «К сожалению, отца нет 32 года – сказались ранения и плен. А в вас, Алексей Яковлевич, я вижу образ своего отца». Проникнувшись ко мне доверием, Алексей Яковлевич поведал случай, который был судьбоносным в его жизни…».

— Как-то на рассвете почувствовал удушье. И как сельский житель, с детства верящий в «домового», теряя сознание, произнес: «К добру или к худу?» и услышал в ответ протяжное: «К добру-у-у…» Придя в себя, ощутил внутренний подъем, появилась тяга к жизни и вера в удачу. Тем же вечером по бараку прошли двое врачей из наших военнопленных, с вопросом: «Кто играет на баяне?» Я откликнулся. Привели в лечебницу, дали в руки баян. И полилась знакомая мелодия песни «Раскинулось море широко».

Лечебница была изолирована от рабочего лагеря. Врачи имели послабление в охране, лучше питались, в физических работах не участвовали. Их услугами пользовалась обслуга лагеря, конвоиры, надсмотрщики. Заведующий лечебницей выхлопотал мне освобождение от работ, переведя санитаром в лазарет. В мои обязанности входила уборка, уход за больными, отопление помещения, а вечерами игра на баяне. Только я немного окреп здоровьем, как объявили общее построение. Потом сортировка и погрузка в вагоны. Оказался в Бухенвальде.

По прибытии в лагерь попал на отбор для работы на заводах. Представители заводов шли вдоль шеренги, указывая пальцем на крепкого физически пленного. По-немецки звучало короткое, как выстрел: «Ду», то есть — «Ты». Я при подходе ближе ко мне одного немца прошептал: «Господи, помоги». Немец прошел мимо, но, вернувшись на шаг назад, сказал мне: «Ду». Это короткое слово спасло мне жизнь. Из тех, кто остался в лагере, выжили немногие. Отправили нас в австрийский город Кремс. На оборонном заводе фирмы «Кальперт» выполняли слесарные работы по обработке деталей после литья. Кормили пленных работников сносно. Там нас было человек пятьдесят. Иногда рабочие завода забирали нас для помощи в хозяйственных работах на дому. А это — дополнительное питание. Прошло два с половиной года в труде по 12 часов в день.

В середине апреля 1945 года пленных с завода перевели в концлагерь и колонной погнали на север. Со всех сторон слышался грохот артиллерии. Как только представилась возможность — группой в лесу совершили побег. Пошли на восток. В огородах набрали овощей и спрятались в деревянном сарае до ночи. Но опять нас кто-то сдал. Вскоре приехали немцы, избили нас, раздели наголо и хотели расстрелять. Я, зная немного немецкий язык, сказал, что три года работал в фирме «Кальперт». Один из конвоиров услышал название фирмы и опустил оружие. Смерть прошла мимо, только потянуло холодком, как из подземелья.

Голых нас вогнали в колонну пленных, проходящую мимо по дороге. Многие немецкие солдаты останавливали попутные машины и уезжали, бросив нас. Оказались в лесу, с нами осталось два охранника, да и то один потерял сознание. Старший по колонне завел нас в глубь леса и приказал сидеть тихо, выставив охрану. Обстановка была неясная. Так прошло два дня. Вскоре на лесной дороге показались машины с красными звездами. Услышав русскую речь, мы вышли из чащи. Плакали от радости, увидев наших солдат. Пришла походная кухня, и нас покормили.

Оказалось, что мы в Чехословакии близ города Брно. И опять неожиданный поворот в судьбе, к обеду на «Додже» приехал разбитной старшина и стал искать музыкантов и баяниста. Я опять вызвался, и он забрал меня с собой. Очутился в 63-й тяжелой минометной бригаде. Старшина доложил полковнику Мандрик: «Вот баянист». Командир глянул на меня скептически — перед ним стоял доходяга в полосатой робе. Дали стул и баян, и снова «Раскинулось море широко» в очередной раз помогло.

Играл вечерами и ночами офицерам. Все чувствовали приближение победы и отмечали эту радость. Уставал очень сильно. После объявления победы пришлось играть всю ночь напролет. Далее последовал вызов в отдел СМЕРШ. Допрос, как очутился в плену. Пока велось следствие, определили заряжающим в один из орудийных расчетов. Потом передислокация в предгорье Татр, учения с боевой стрельбой. По железной дороге перевезли нас на постоянное место базирования в город Симферополь в Крыму. Почти сразу после прибытия я заболел желтухой и оказался в 386-м военном госпитале. После лечения удалось добраться до родной Глебовки.

В дом сбежалось полсела. Встречей с односельчанами был растроган до слез. Все несли продукты, а вечером застолье с песнями, я подыгрывал на гармошке. Была и моя зазноба, извинилась, что вышла замуж и не дождалась меня. Окрепший душой от встречи с родными вернулся в часть другим человеком. И снова вызов в отдел СМЕРШ. Данные подтвердились. Сотрудник поправил меня: «С курсантского полка осталось одиннадцать человек, хотя вы говорили восемь».

1947 год, осень, демобилизация. Вернулся домой. Построили хату с молодой женой Любовью Ивановной. Появились дети – дочь и два сына. В один из отпусков навестили родственников в городе Армавире. Проезжая по трассе на мотоцикле, понравился хутор Кирова, решил заехать осмотреться. Зашел в школу, познакомился с директором С.Ф. Буряковым. Нашлась мне и жене работа в хуторе Роте-Фане, а главное – жилье. Продали на родине хату и обосновались в Роте-Фане с 1964 года.

Через несколько лет последовало приглашение в хутор Кирова от директора винсовхоза В.И. Гонтмахера. Дали жилье в двухквартирном коттедже. Вышел на пенсию в 1983 году и еще девять лет был преподавателем музыки в школе и завклубом в Роте-Фане. Боевых наград не заслужил, но награжден всем рядом юбилейных медалей и знаков как участник Великой Отечественной войны. Многочисленные почетные грамоты и благодарности за труд являются свидетельством, что жизнь прожита не зря».

Ветеран замолчал. Трехчасовой рассказ всколыхнул в его памяти такие моменты жизни, которые, может, и не хотелось вспоминать. Рассказ очевидца — подтверждение исторической правды давно прошедших событий. Хорошо, что старость вдовца Алексея Яковлевича скрашивают своим участием дети Нина, Александр и Юрий, а также внуки и правнуки. Глава большой семьи выглядит хорошо, чувствует себя бодро, участвует в общественной жизни поселения. Эта встреча и беседа – яркое тому подтверждение.

С. Полевой