Оглядываясь назад

75let1

Продолжение. Начало в № 10 (11991) от 23 января 2018 года

Вот и пришла она — эта война

В субботу, двадцать первого, в педучилище состоялся выпускной вечер. Мы поздравили своих старших товарищей с окончанием училища и началом большой трудовой жизни. Шестнадцати — восемнадцатилетние девчонки и юнцы, почти все влюбленные, полные надежд и мечтаний, веселились почти до рассвета.

Утром встали поздно, распрощались, разъехались каждый к своему дому: кто, навсегда покидая училище и общежитие, кто лишь на летние каникулы – поработать, отдохнуть, чтобы осенью со свежими силами снова за парты.

Общежитие нашего Армавирского педучилища располагалась по улице имени Кирова, там, где сейчас разбит центральный сквер с обелиском… Через площадь я двинулся на улицу имени Урицкого мимо рынка. Идти пешком, в одной руке самодельный чемодан, в другой – скрипка в черном потертом футляре, тринадцать километров не так уж много и в привычку, но все ж зашел я на рынок: вдруг окажется на базаре кто из хуторян с подводой.

Только прошел ворота – уперся в толпу, неподвижную, безмолвную, устремленную своим вниманием на возвышающийся над нею радиорепродуктор. Недоброе предчувствие трепыхнуло сердце. Прислушался, и леденящим ветром овеяло душу и тело – ВОЙНА! По радио выступал В.М. Молотов.

Вот она и пришла – эта война, которую многие из нас уже ждали. Немцы легко, как нам казалось, прошли почти всю Европу, теперь разделаются с Югославией, Грецией, где они встретили ощутимое сопротивление, и пойдут дальше. Куда?

Несколько дней назад к моему товарищу, однокурснику приезжал брат – три «шпалы» в петлицах. Он много сказал нам такого, о чем мы не могли и подумать. И главным из всего были его слова при прощании с нами: «Теперь мы не скоро увидимся, если увидимся вообще. Будет война. Скоро будет. Только мы можем остановить немцев и уничтожить фашизм.  Дай Бог, как говорится, нам с вами выйти из этой войны живыми…».

Потом мы свыклись с мыслью о возможной войне, мечтали о подвигах и чем дальше, тем с большим нетерпением ее ждали. С нетерпением, потому что не знали, что она есть такое.

Она представлялась нам лишь как что-то дающее возможность совершить подвиг. Не помню я, чтобы кто-то из нас сомневался в нашей легкой победе, если на нас решится вдруг напасть Германия или кто-то другой. Потому что очень хорошо усвоили слова И.В.Сталина, сказанные им в отчетном докладе на 18-м съезде партии: «Мы не боимся угроз со стороны агрессоров и готовы ответить двойным ударом на удар поджигателей войны».

Прощай, педучилище!

Уже в понедельник, двадцать третьего, несколько молодых хуторян ушли в армию по мобилизации.  Первые проводы – первые слезы. Но это были только слезы разлуки, тревоги и надежды. Тогда еще никто не мог предположить, что из этих первых семи мужчин ни один домой не вернется.

Парни и мужчины уходили, их мужскую работу выполняли женщины и подростки. Пошел в поле и я.

Как-то в июле пришло мне письмо из Армавира с просьбой немедленно прибыть в педучилище и привезти с собой все казенное имущество, какое у меня есть. Сдал я туда скрипку и несколько книг, вернулся домой с вестью, что здание училища оборудуется под госпиталь, а само училище переводят в Кропоткин. Подумали мы и решили, что учебе моей пришел конец.

И я стал прицепщиком. Табор (так называли мы полевой стан) стал нашим домом. Работали день и ночь. Нам не нужно было знать ни числа, ни дня недели; часов ни у кого не было, да и не нужны они были: время мы определяли по солнцу и звездам…

Производство и потребление, труд и отдых, течение всей жизни нашей направлялось только одним: «ВСЕ ДЛЯ ФРОНТА, ВСЕ ДЛЯ ПОБЕДЫ!»

Жизнь продолжается

До дня призыва в армию – двадцать четвертого июля сорок второго года – работал я в колхозе прицепщиком, кочегаром на паровой молотилке, рядовым молотобойцем, водовозом, учетчиком тракторной бригады, комбайнером на уборке сои, косарем. Вместе с другими выкапывал нефтепровод за Беконкой, не ведая, для какой цели. В числе  шестидесяти мобилизованных от колхоза участвовал в сооружении оборонительных сооружений в селе Вольном. Весь декабрь сорок  первого находился в станице Советской на занятиях по военной подготовке: отрабатывал строевой шаг, колол граненым штыком огородное пугало, учился с закрытыми глазами разбирать и собирать затвор учебной трехлинейки, на тактике локтями, брюхом, коленками рассекал ледяную корку на топких сугробах.

Год был полон событий. Прежде размеренная и неторопливая жизнь, с чуть горьковатым юмором, жизнь бурлила теперь, подогреваемая сводками Совинформбюро, как вода в котле на дымном пламени.

Работа – только ударная, сверх предела. Стахановцы – бойцы, кующие победу над врагом; и все мы, старые и молодые, большие и малые старались заслужить себе право стать в их строй и идти с ними в ногу.

Свадьбы, крестины, вечорки, игрища – под черным пологом из «похоронок».

В этот год на войну ушли председатель колхоза, все бригадиры тракторных и полеводческих бригад, трактористы, кузнецы, плотники, ушли парни двадцать второго и двадцать третьего годов рождения. Проводы, проводы, проводы. И слезы…

От многих воинов уже по несколько месяцев не было писем с фронта. Большинство из них были те, о которых потом будет записано: «без вести пропавший». Эти три слова – тяжкий камень на сердце матери на всю оставшуюся жизнь. Эти три слова – нелегкая ноша на плечах вдов и сирот, потому что они означают или мученическую смерть в безвестности или гитлеровский концлагерь. Они всегда и надолго оставляют у близких пропавшего мучительную надежду на его возвращение.

«Ой, вы кони, кони стальные…»

В нашей первой бригаде было три «СТЗ» и один «Универсал» на почти пятьсот гектаров пашни, и работы для них было столько, что каждый час простоя трактора считался уже ЧП. Хоть днем, хоть ночью.

Смена начиналась с восходом солнца и заканчивалась к восходу солнца следующего дня. На пахоте каждый тракторист отбивал себе загонку гектаров на шесть-семь – на сутки. На краю загонки кадушка с водою – надо на каждом кругу заливать воду в радиатор.

Соревнование подхлестывало настолько, что сходили с трактора на плуг и обратно и менялись за рулем на ходу, а на заливку воды в радиатор расходовали секунды: трактор еще от края метрах в сорока, а прицепщик уже спрыгивает на землю и бежит, обгоняя трактор, к кадушке, чтоб зачерпнуть воды и успеть вернуться к борозде.

Если поле было чистым, то ездили по одному и днем в жару поочередно валялись под кадушкой, пряча голову в короткую уплывающую тень. Лесополос не было, кабин на тракторах не было, так что солнце и дождь, снег и ветер, помимо нашего желания, в полную меру закаляли нас.

Чаще же бывало, когда на загонке столько пожнивых остатков, сухого бурьяна, что приходилось непрерывно очищать плуг. Стоя на раме, чистиком соскабливали налипшую на лемеха землю, а набившийся под раму ком пожнивья приходилось отжимать ногою, балансируя на плугу на четвереньках, рискуя нырнуть следом за сорвавшимся комом.

Нередко ночью один из нас, свободный от руля, устраивался на заднем мосту. Едкий дым, грохот и гул от мотора; шипы с задних колес бросают сверху крупную колючую пыль, сухие комья земли. Чтоб спящий не свалился под плуг, тракторист всегда начеку, не дремлет и постоянно ощупывает ногами своего товарища.

Во кузнице молодые кузнецы

В кузнице едкий дым, копоть, жарко и душно. Санько Тугабецкий постукивает по раскаленной болванке молотком, я бью молотом так, что под наковальней ухает земля.

Мы обнажены до пояса. Усталости не чувствуем. Нам доверили один из самых ответственных участков в хозяйстве. Кто в хуторе был авторитетнее кузнецов? Они зарабатывали больше всех, они первыми в колхозе за проданные государству зерно взяли велосипеды. Петро Гуков, Филька Несин, Алешка Дробилко, Никифор Кучеренко. Ушли они на войну, на их место стали мы, семнадцатилетние. Кстати, вернулся из них домой с войны один Филипп Несин. Тяжело больной психически – после передовой – он вскоре умер.

В кузне нередко в дождь собирались друзья-товарищи. Иногда ровесники, а чаще помоложе нас. Состязались: кто на вытянутой руке поднимет молот, кто ловчее поиграет пудовой гирей…

Девушки пригожие

Но, как говорится, «делу – время, потехе – чес». Хлопцы уходят, я принимаюсь гонять мех, Санько укладывает в горн заготовки. И, озорно перефразируя свою любимую песню, тянем нестройно, но от души.:

Девушки пригожие,

На чертей похожие…

Это, конечно, шутка. Наши девчата были красивы: пышные, румяные, скромные, работящие… Девчонки, девчата, солдатки, вдовы солдатские, матери ушедших на войну сыновей… Девчонки тщетно старались казаться взрослыми. Девчата озорными частушками, «краковяком» и «яблочком», звонким игривым смехом пытались сдержать уплывающие в неизвестность надежды. Солдатки и вдовы, матери и сестры воинов топили свои тревоги, свою жгучую боль в беспросветной денно-нощной работе.

Были и такие, которые бросались в «легкую жизнь» не задумываясь. В первый же год войны какой-то подлец удачно швырнул в гущу жизни откуда-то из-за угла три слова, которые нелегким грузом тащились по трудным дорогам войны теми, кто неустанно, потом и кровью ковал победу: «Война все спишет». Но ничто «списанным» не оставалось. За этой марлевой ширмой прятали свое малодушие, свое легкомыслие и бездумность, пошлость и подлость те, кто старался свою долю военных лишений сбросить на плечи других.

В избе-читальне на столе, освещенные тусклым светом керосиновой лампы, лежали несколько газет и брошюр. Кто их читал? В молодости судьба уделила нам слишком короткие вечера, и было не до чтения. Лишь иногда – шахматы да шашки. С плиты, накрытой старой газетой, каждый вечер одно и то же хрипел патефон. Выбора пластинок не было. Снимали одну, ставили другую:

«Чапаев не слышит, чапаевцы спят,

Дозор за рекой неприятелем снят».

Эта должна была воспитать чувство ненависти ко всем и всяческим белым, ко всем буржуям и буржуйчикам, которые со всех сторон зарились на нашу страну и точили на нас свои хищные зубы.

А дома и этого не было. При керосиновой лампе – в лучшем случае, – а то и при масляном каганце бабы колдовали у плиты, стирали, шили, вязали, латали одежду; мужики чинили обувь, играли в лото или в тринку; школьники готовили уроки, дети, выглядывая с печки из-под одеял, глазели с наивной завистью на все, чем занимались старшие.

А. Прихленко

Продолжение следует