Оглядываясь назад

ОТБИВКА 75 лет освобождения края нов 15 01 17.avi_snapshot_00.04_[2018.01.19_16.33.27]Продолжение. Начало в № 10 (11991) от 23 января 2018 года, № 14 (11995) от 1 февраля 2018 года

Косари на переднем крае

Первый военный год. Сводки Совинформбюро были суровы и тревожны, слухи – зловещи, и мы, само собой, никак не могли быть спокойными и продолжали работать в колхозе все с большим напряжением. Все понимали: так надо. И я пошел работать с Митей Севрюковым косарем на прокосы для комбайнов по пшеничным полям.

У Мити дом остался «под немцами» на Украине, потому он после тяжелого ранения в первый месяц войны, получив инвалидность, прижился у нас. Парень был веселый, при силе, работящий. И поладили мы с ним вдвоем на прокосах. Ручка – ширина прокоса – у обоих по сажени, ровная, аккуратная – бабы за нами не нахвалятся. И мы рады.

До завтрака проходил по ручке (на километр), до обеда и после обеда – по две, получалось всего по пяти – за день по гектару. Бригадир Надя Бугаева довольна, наказывает при нас кухаркам: «Косарям, девчата, готовьте отдельно». Все едят галушки из общего котла, нам наливают из небольшой кастрюли. Есть ли разница между теми и другими галушками, мы не знаем, да это и не так важно. Главное, что все знают: косарям – мне и Митьке – двум из всей бригады – готовят отдельно…

«Скорая»

Транспорт в колхозе – лошади, быки. Была в начале войны полуторка – мобилизовали. Взяли в армию также несколько лучших лошадей, бричек, так что с перевозками никак управиться не могли, хотя работали день и ночь.

Как-то летом Люба Бобкова надумала рожать. Обычно бабы находили пацанят дома, но Любе захотелось почему-то обязательно в роддом.

— Боюсь я чего-то, Коля, вези…

Заметался Коля: председательскую линейку схватить или хотя бы хороших коней… Мотнулся в контору, туда-сюда – ни того, ни другого, даже плохоньких лошадей не нашлось. И – была не была – подкатил он ко двору на паре быков, восседая в неглубоком аккуратной коробке, в котором Машнегуцкий вывозил на дорогу гравий. Сколько было за дорогу этих самых «цоб-цобэ» с матерными добавками, но добрался он лишь до ямы, что на полпути к Армавиру. Так в гравийной коробке, между городом и деревней родилась Таня.

Провожали нас пятерых

На 24 июня 1942 года пришли призывные повестки мне, Павлу Припутневу, Мише Бородкину, Гаврюшке Тритенко и Василю Сердюкову. Пятерым из 24-го года рождения. Мы были первыми из этого года, самыми молодыми из ушедших воевать. И провожать нас вышел весь хутор.

Прощались на горе коротко, митинга никакого, спешили к нужному часу. Мешки с сухарями, хлебом, салом, яйцами и прочим провиантом, с запасной одежонкой. Вывез на гору на Мушке и Кухарке Вася Луценко. Там мы на ходу вскочили в бричку, помахали кепками, Вася дал кнута, загремели колеса по шоссе, и прощай, хутор, прощайте матери, братья и сестры, прощайте любимые, прощайте девчата и хлопцы, друзья-товарищи, прощай, мирная жизнь.

Впереди – война. Правда, она уже не казалась нам такой простой и понятной, как год назад. Мы тогда были уверены в том, что «врага разобьем», но вот – почему все-таки не «на вражьей земле», почему не «малой кровью»?

Некоторое время ехали молча, друг другу в глаза не глядя. Стыдновато – глаза-то мокрые. Кто о чем думал тогда – неведомо. Показался колхоз «Красный земледелец».

— А что это мы, хлопцы, сопли распустили? Давай заспиваемо, подразним девчат земледельских! Ну! — Павло явно бодрился. Всего минуту назад он украдкой смахивал со щек обильно набегавшую слезу.

Песня, конечно, не получилась…

На крыше вагона

Собралось нас из Советского района в тот день человек около тридцати. Поставили над нами старшим Алексея Яковлевича Несветова – секретаря РК ВЛКСМ – и отправили на двух полуторках в Армавир.

Вечером попробовали втиснуть нас в пассажирский вагон – не получилось. Нашлись сразу же смельчаки, находчивые ребята; они проявили инициативу, и вскоре все мы расположились группами на крыше вагона.

— Держи мешки, ребята, а то в пути их на ходу крючками стаскивают. Да не дремать – самого стянуть могут.

Свежий ветер, необъятное звездное небо, паровозные свистки, равномерный постук колес на рельсовых стыках. Являются дивом станции и полустанки в красных и зеленых огнях, прогонят дремоту, взбодрят на миг и вновь уплывают в ночь, в темноту, из которой мы выбираемся.

— Куда же мы все-таки едем?

— Кто знает, но не туда, куда надо.

— Похоже, не воевать, а даем обратную.

— Какой из тебя вояка? Тьфу!

— Не горюйте, братцы: недельки за две-три вытрут нам сопли и по этой же дороге двинем мы, наверняка, на Ростов…

Две недели в Орджоникидзе

Первое Орджоникидзевское Краснознаменное военное пехотное училище.

Расположились мы вдоль стены какого-то длинного дощатого сарая. Часа два копались в своих мешках, съедая оставшийся провиант. Некоторые пытались разведать обстановку, но дальше уборной уходить было запрещено. К вечеру нас построили, попрощался с нами Несветов, пожелал стать умелыми и отважными воинами и уехал домой. Оборвалась последняя нить связывающая нас с родным хутором. Было немного грустно, будто осиротели мы, но потом жизнь вошла в свою колею и за несколько дней свыклись с положением курсантов военного училища.

Павлик, Миша и я попали в пулеметную роту, Гаврюшка и Василь стали автоматчиками. Подъем – три минуты – не больше. Физзарядка – десять мину – не меньше, туалет – десять минут – не больше, пятнадцать минут политинформация, потом на завтрак строем с песнями, на занятия строем с песнями, и все прочее туда-сюда – с песнями… Веселая была жизнь! Песни знали лучше, чем пулемет.

Командирами отделений у нас были фронтовики. И почему-то все кавалеристы. И все песенники. Песни были – до сих пор помню, хоть прошло уже больше сорока лет. Пулемет давно забыл, а песни помню.

Провожала мать сыночка,

Крепко-крепко обняла,

Не утерла глаз платочком,

Горьких слез не пролила.

Любили мы эту песнь и начинали ее, не дожидаясь команды. Каждого из нас провожал кто-то самый близкий и дорогой, каждому кто-то дарил, прощаясь, на память платочек.

Я дарю тебе платочек,

Вытирай им пот и кровь.

В тот платочек, в узелочек,

Завязала я любовь.

Мы проходим, чеканя шаг, с песнею, а по обе стороны нашей колонны нас провожают взглядами гражданские, провожают женщины, провожают девчата… И с особенным пафосом мы произносим последние слова из наказа матери сыну, идущему на войну:

… Отправляйся, сын орлиный,

На великие дела.

По военно-грузинской дороге

После взятия Ростова немцы почти беспрепятственно двинулись на Кавказ.

31 июля нам зачитали приказ Верховного главнокомандующего И.В. Сталина о создании в действующей армии заградительных отрядов, задачей которых было остановить наши отступающие части, навести в них порядок, повернуть их лицом к врагу. «Ни шагу назад» — вот в чем был весь смысл приказа.

8 августа, в день, когда наши войска оставили Армавир, 1-е ОКВПУ начало эвакуацию личного состава, имущества, вооружения.

Памятной оказалась для нас, юнцов, военно-грузинская дорога. Обмундирование, продукты «НЗ», боевое снаряжение – все на своих плечах. И станковый пулемет «Максим» в том числе. А солнце палило нещадно. Пот и пыль. И жажда. Через каждые три-четыре километра – привал.

Прямо под нами, внизу, за скальными выступами, за кустарником шумел Терек. Многие курсанты поддавались соблазну, спускались к реке с котелками и фляжками. Вода чистая, прозрачная, как стекло, и холодная, как из проруби. Я ни разу по крутым склонам и кручам вниз к Тереку не спускался. Я менял воду во фляжке только в случаях, когда дорога подходила к реке поближе. Два-три раза в сутки. На привалах отдыхал. Воду почти не пил. Перед походом командир роты предупредил нас: «Не пейте воду, иначе она будет вашим первым врагом в походе». Я поверил, выдержал, и сейчас полагаю, что с того тяжелого августовского похода, мой организм привык обходиться без воды. В армии пил воду редко, затем все меньше, а лет двадцать я вообще не пил воду. Она вызывала и вызывает у меня сейчас отвращение. Последние несколько лет случается, когда я иногда очень редко, летом в жару, в работе, без особой жажды подхожу к ведру с водой.

Надежда на земляка засветилась и погасла

Мы, хуторяне, были очень обрадованы, когда после карантинных суток при первом же построении нашей пулеметной роты увидели рядом с комроты своего земляка Андрея Тимошенко. Он — старшина роты, теперь он – наша надежда на облегчение в службе. Мы с просьбами и вопросами к нему, он с вопросами о жизни хутора, о наших нуждах – к нам.

Но вот через несколько дней нашего перехода Андрей исчез. Проходили мы уже вдоль полноводной Куры. Нам было не до любовании я ее красотами, все ж видневшийся на той стороне, на высоком обрыве, монастырь привлек наше внимание. Говорили, что это тот самый, что упоминается Лермонтовым в его «Мцыри». Вблизи монастыря небольшое селение виднелось, и Андрей объявил нам, что идет туда за куревом для всей роты. Курящие отдали ему по 20 рублей, и он ушел.

И не вернулся.

К нашему большому сожалению. И никакого, официального сообщения на этот счет. Меж солдатами прошел слух, будто вернулся он назад, к фронту. Воевать.

***

В начале семидесятых годов Андрей приехал в Стебницкий. Вел его к себе домой под ручку Алексей Александрович Карлов. Андрей был в больших темных очках и шел, видимо, по привычке, высок поднимая ноги, прощупывая впереди себя дорогу тростью.

Где он был после августа сорок  второго, как и где потерял зрение, чем живет теперь? Оказалось, как я услышал, у него все было слишком прозаичным: любил выпить, попался денатурат, хватил лишку… Остальные вопросы отпали сами с собой.

Продолжение следует

А. Прихленко