Жизнь, ты помнишь солдат,

Что погибли, тебя защищая?

(Константин Ваншенкин, «Я люблю тебя, жизнь»)

 

Мой хороший знакомый Сергей Николаевич Малахов, учёный-историк, доцент кафедры всеобщей и отечественной истории Армавирского педагогического университета, помня о моем увлечении историей ст. Бесскорбной  и всем, что связано с нею,  как-то купил для меня на армавирском «блошином» рынке  две старые, пожелтевшие от времени, советские открытки   довоенной поры.  

Послание из 1940 года

Открытки, дословно открытое письмо —  естественный и популярный  в то время «жанр» общения, и вряд ли найдётся человек, который бы не отправлял или не получал открытку к какому-либо празднику или событию, а то и просто как знак внимания.

Рукописные послания, настоящие, на бумаге, по почте… — это всегда событие, это нечто большее, нечто особенное, душевное и незабываемое, чем современные электронные. Прежде всего, это прикосновение рук близких,   отпечатки времени, места, обстоятельств. Поэтому зачастую некоторые послания люди любовно хранили, большинство для себя, для души, для памяти, чтобы оглянуться назад, проанализировать прожитое, сделать какие-то выводы. В них, порой весьма причудливо, отражалась как личная история, так и история страны.

Любая открытка, разумеется, неразрывно связана с людьми. Оба этих душевных романтических послания адресованы одному и тому адресанту, некой Нине Даниловне Пичугиной  , тогда ученице 10 класса средней школы ст. Бесскорбной.

Одна открытка видимо от подружки, бывшей одноклассницы, другая вероятно от друга — солдата срочной службы Ф. Е.  Лещенко. Отправлены они адресату в марте 1940 года.

Обе открытки ничем особо не примечательные — обычные, массовые. Изготовленные в 1939-40 гг., самым простым тогда чёрно-белым фотографическим способом печати, с традиционными видовыми сюжетами — одна с изображением Пушкинской набережной, другая с видом Всесоюзной сельскохозяйственной выставки, открывшейся в 1939 г. в Москве. Особый интерес вызвала та, что «…Ниночке — от Ф. Лещенко».

Попробуем «разобраться» — 77 лет, это уже не «чужие письма», это уже история… Нина и  Ф.Е. Лещенко меня простят.

Где город Ломжа?

Внимание привлекли, конечно, не красные чернила, которыми казак Ф. Лещенко написал своё обращение к подруге. Всем понятно, что красный цвет у всех народов во все времена символизировал любовь…,  и не редкостное изображение несохранившегося до настоящего времени удивительного павильона «Пчеловодство», с входом в виде стилизованных пчелиных сот, и  «пчелой» на ризалите, а также самым первым обликом клумб-цветников перед павильоном, хотя это тоже заслуживает внимания.

Интерес вызвала обратная сторона почтовой карточки,  город с  необычным названием Ломжа, и не менее необычное воинское подразделение, о котором сообщает Ф.Е. Лещенко, в котором он служит — 3-й Кубано-Белореченский казачий полк.

Ломжа… ? Ломжа сегодня нуждается в особом представлении. На карте современной Беларуси Ломжу вы не найдёте. И всё же в тысячелетней истории этого симпатичного, аккуратненького, польского городка был период, когда он  входил в состав Белорусской ССР.  Случилось это  осенью 1939 года, после освободительного похода Рабоче-крестьянской Красной Армии.

С этим неприметным городком связаны самые страшные первые минуты и дни  грозного июня 1941-го, о которых долго официально старались не вспоминать.

Специфична и воинская часть, где служил Ф.Е. Лещенко. Оказывается на долю этого, имевшего официальный статус «казачьего» полка, в первые мгновения войны выпали самые серьёзнейшие испытания.

Находясь на самом острие «белостокского выступа» полк плечом к плечу с пограничниками первым принял на себя огненный вал наступающих немецких армий. Казаки не дрогнули, мужественно оказав исключительно упорное сопротивление, в очередной раз, поддержали свою славу первоклассных вояк — драться до последней капли крови – как завещали отцы.

К сожалению, судьба полка оказалась весьма трагичной. В первый день войны, в стремительной и безжалостной схватке, перемолотый авиацией и артиллерией немцев, не отступив не на пядь, полк погиб полностью…  С 22 июня 1941 года казак Ф.Е. Лещенко «…больше не жених» Нине…

Появление этой открытки на «блошином» рынке в наше время свидетельствует о том, что эту бесценную для себя реликвию Нина хранила бережно всю свою жизнь. Это была её Память, Память о войне, опалившей своим огнём и слезами её самые светлые мечты и надежды. С нетерпением и с замиранием сердца ждала она эти открытки, не подозревая, что всё это скоро беспощадно перечеркнёт одно страшное слово – война…

Подвиг казаков погибшего полка сродни подвигу защитников Брестской крепости. Однако — Герои, не стали героями. И в этом ничего удивительного нет. Крупнейшая по масштабам потерь катастрофа 41-го не вписывалась в официальную приглаженную и вычищенную память о войне. Вслух «воспоминать», и тем более размышлять о ней было, что называется,  не принято, уж больно тема щепетильная. Полк стал «забытым полком» для последующих поколений, его короткий, но исполненный драматизма боевой путь поныне остаётся страницей малоизвестной с сопутствующими белыми пятнами и легендами. Вот такая реальность. Однако, обо всём по порядку.

Для начала, прежде чем коснуться казачьих частей «несокрушимой и легендарной» РККА, будет правильным сделать некоторое предисловие,  оживить некоторые сюжеты  казачьей истории, которые в силу разных причин до сих пор остаются не до конца осмысленными, а порою и совсем не известными.

О чем мечтал «советский» казак?

Быть не допущенным к службе для казака во все времена считалось  страшным позором. Любая девушка от него отвернётся! В 30-х гг. прошлого века на парня в красноармейской, морской или лётной форме кубанские мальчишки смотрели с замиранием сердца, и самой заветной мечтой у них было желание, чтобы  их тоже «забрили» в Красную Армию.

Дело в том, что в силу открыто враждебных отношений советской власти к казачеству, уроженцев казачьего происхождения бывших областей Кубанского, Терского и Донского казачьих войск, как представителей эксплуататорских классов, до 1936 г. в армию не брали. Поэтому «Постановление о снятии с казачества ограничений по военной службе в РККА» ЦИК СССР от 20 апреля 1936 г., молодым казачьим поколением  было воспринято с безусловным одобрением.

В рамках широко разрекламированной кампании «за советское казачество», приказом НКО № 19 от 13.02.37 г. в казачьи были переименованы даже несколько кавалерийских дивизий.

Казалось бы – над казачеством взошло новое солнце, но на деле идеологический маятник качнулся лишь в другую сторону. Восстанавливать казачьи сообщества в их традиционном социальном обличье большевики  категорически не собиралась. Волей ВКП(б) замедлился всего только процесс «расказачивания» (целенаправленного истребления), вступившего в менее радикальную пассивную фазу. Казак, занятый «честным колхозным трудом» был уже не страшен советской власти.

Ещё есть мнение, что эта сталинская псевдореабилитация («мобилизация»),   представляла собой меру вынужденную. Обострявшееся международное положение требовало консолидации советского общества и мобилизации его ресурсов для отражения вероятной агрессии. Вот большевики и вспомнили о  главном предназначении казачества — защищать Отечество. Терять такой потенциальный «мобресурс» было слишком расточительно, даже для большевистских вождей. Тем не менее, мудрый Сталин, сделал то, что должен был сделать — обеспечил единство будущего фронта и тыла.

Казачье поколение, родившееся в Гражданскую и начале 20-х, росло и мужало вместе со страной. Жизнь в стране Советов бурно кипела, и  внушала потомкам казаков ценности, уже очень далёкие от тех, на которых воспитывалось   поколение их политически неграмотных родителей, отцов и дедов. Их героями, становились герои Гражданской войны – легендарные красные командиры Ворошилов и Будённый, челюскинцы и папанинцы, патриот Павлик Морозов, легендарные лётчики Чкалов и Громов, киношный Чапаев и книжный Корчагин, пограничник  Карацупа и знатная трактористка Паша Ангелина…

Казачьи традиции теперь остались и продолжали сохраняться только на бытовом уровне, среди немногочисленных представителей среднего и пожилого возрастов, сохранивших казачий иммунитет.

Однако полагать, что вся казачья молодёжь под высоким градусом  бодрого патриотического гипноза поголовно рвалась в Красную армию из идейных соображений — сильно не так. Такое утверждение выглядит странным хотя бы с точки зрения того, что буквально за пару-тройку лет до этого «разрешения» советский режим вышел победителем из затяжной кровавой войны с казачеством, и вдруг мгновенно все оставшиеся казаки сразу превратились в советских патриотов?!  Конечно же, это далеко не так!

Чудовищные детали жесточайших репрессий, унижений и бесправия … всего не перечислишь,  со стороны Советской власти в конце 30-х  не могли ни как стать мрачным преданием, были слишком свежи и будили массу тяжких мыслей и воспоминаний.

Организованному   «голодомору», заставившего людей есть друг друга…  в 36-м только три года исполнилось…  1937 — 1938 гг. — это пик репрессий. Бесконечные поиски врагов народа, волны арестов тех, кого не зачистили в 20-е, или «недокулачили» вначале 30-х  не прекращались до самой войны.

Выросшая в этих условиях советской действительности молодёжь отлично понимала — кампания «за советское  казачество» — чистейшей воды идеологическая декорация советской власти, и является, в общем и целом, всего лишь системой допризывной кавалерийской подготовки. Никакие тактические ходы и демонстративно-пропагандистские жесты не могли отменить того факта, что такому «пережитку проклятого прошлого», как  казачество  в «новом прекрасном советском мире» места нет  и  быть не может. За примерами далеко ходить не надо.

Пропаганда имела свои плоды, отрицать это глупо, но на самом деле, основная причина попасть в армию для молодых «станичан» и «хуторян» была прозаической — выскользнуть из колхозного хомута. Станичные будни слишком сильно отличались от ярких пропагандистских картинок.

Перспектива  беспросветно прозябать на трудоднях, быть безропотным поставщиком продовольствия, лишённым свободы передвижения  до конца жизни  — вдохновляла не всех. А вот отслужив в армии можно было легко осесть в каком-нибудь городишке, или завербоваться на какую-либо стройку первых пятилеток, получить койку в общежитии и паспорт, освоить любую рабочую специальность. Главное, перестать быть колхозным крепостным рабом. Поэтому «закосить» от армии в 30-е гг. — у  «…окружённых горячей любовью советского государства и большевистской партии»  сынов Кубани  даже в мыслях не было.

Быть призванным в РККА молодым представителям изрядно поредевшего казачества было всё же не просто. Допризывника  тщательно «просвечивали» комсомол, партячейка, сельсоветский актив. В армию не брали, если сельсовет признал: что родители допризывника или родственники (братья, сёстры, дедушки, бабушки, дядья, кумовья и т.д.) использовали наёмный труд, имели раньше  торговлю, хотя бы на короткое время были в армии белых, были служителями религиозного культа, были лишены избирательных прав или раскулачены или парень переписывался с людьми с «замаранной» биографией и т.п. Поэтому ребята «старались» как могли, табунами шли в комсомол, клубы и кружки «ворошиловских всадников». С молодёжью были «солидарны» и родители, вволю хлебнувшие колхозного рая, они горячо одобряли и благословляли «выбор» своих детей.

В. Казанков, ст. Бесскорбная

Продолжение следует