Редакция газеты «Свет маяков» совместно с Новокубанским краеведческим музеем проводит акцию по обнародованию малоизвестных страниц истории Великой Отечественной войны

В часы затишья Пустовгар любил вести задушевные беседы в кругу своих сподвижников. Большинство из них были в два раза моложе Пустовгара и слушали его с нескрываемым интересом. Он не гнушался иногда выпить с ними полстаканчика, но никогда не терял такта, чувства меры, и, как я заметил, не забывал, что отвечает за всех нас, за наши жизни.

Вспоминается такой случай. Мы быстро продвигались в отрогах Карпат по холмистой местности. Днем успешно наступали, потерь почти не было, настроение было приподнятое. Вечером, в небольшой лощине, собрались несколько офицеров. Подкреплялись, высыпав на развернутую плащ-палатку у кого что было из харчей. Появилась, даже бутылка «Токайского». Разговор начался с обсуждения событий дня и незаметно перешел на темы, связанные с близким окончанием войны. Подошел Пустовгар. Все зашевелились, вставая. Он жестом руки усадил всех на место и сел сам. Отпив несколько глотков вина, включился в разговор:

— Мы приближаемся к территории Венгрии и, наверное, скоро будем в тех местах, где производят этот прекрасный напиток. Что удивляет, — продолжал Пустовгар, — мадьяры уже не оказывают серьезного сопротивления, даже бывшим союзникам – румынам. А знаете, я думаю, что перед нами уже и немцев нет, сбежали.

Послушав нашу разноголосицу по этому поводу, он, как бы нехотя, бросил такую фразу:

— Вот сейчас поеду на высотку, что перед нами, докажу, что противник убежал.

Он стремился оторваться от нас. А нам нельзя его отпустить, догонять его потом будет трудно. Никто из присутствовавших не думал об этом. Все были утомлены, намеревались отдохнуть, несколько часов понежиться, заснуть, извернувшись в шинели или в плащ-палатке. Командир полка приказал сидеть, усталость и его приковала к этой лощинке, покрытой редкими пожелтевшими кустами. Но он медленно поднялся. Не помню, о чем думал, но я сказал громко:

— И я с Вами, можно?

— Нужно, — ответил Пустовгар.

Я точно не понял, к кому это «нужно» относится: к нему или ко мне, но встал и пошел вслед. Впятером, верхом на лошадях мы выехали навстречу сгущающимся сумеркам. Подняли минометчиков, истребителей танков, штабы батальонов. Шагом въезжали в свои боевые порядки, которые бойцы обозначили голосом:

— Тихо, потопчите.

Все сошли с коней. Поднялись с земли и подошли солдаты, командиры. Было уже совсем темно. Побеседовав с людьми, Пустовгар сказал в темноту:

— Противник ретировался. Укрываясь темнотой и туманом, хочет от нас оторваться. Мы временно поменяемся местами. Я поехал наперед, а вы меня догоняйте. У кого есть лошадь, может ехать со мной. Все присутствовавшие понимали, что это приказ.

Через несколько минут хорошей езды рысью, мы выехали на высоту. Тишина. Снова вперед тем же аллюром. Очередная высота. Еще одна. Пустовгар руководствовался каким-то внутренним чутьем. Он спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— как думаете, километров семь проехали?

Вокруг нас стояла такая тишина, как будто мы только и есть во всем карпатье. На дальних сопках изредка вырывались трасы пулеметных очередей, но и они появлялись беззвучно, очень уж далеко они были от нас. Покурили, пошутили и разослали конников подгонять подразделения. Потом не торопясь пошли вперед. Дошли до села. Ни звука в нем, ни огонька.

— Ну вот, — говорит Пустовгар, — мы с вами достигли оного пункта, который на моей карте обозначен, как последний рубеж, который полк должен был достичь завтра.

Вдруг мы услышали, приглушенную расстоянием, мадьярскую речь… Развернулись в цепь, заняли круговую оборону. Нас было человек десять. Послали две пары разведчиков.

Оказалось, что с противоположной стороны села вошел большой обоз венгров. По команде Пустовгара открыли дружный огонь из всех винтовок и автоматов, захватили обоз. Вышли на противоположную окраину деревни и снова заняли круговую оборону. Подходили роты. Фронт обороны расширялся. Офицеры стали сосредотачиваться вокруг своего командира полка. Стало светать. В поле, в стане противника, стали заметны пробегающие фигуры. Мы разглядели плотную дугу надвигавшейся лавины противника. Кто-то заметил, что в обозе не могло быть так много людей, вероятно, подошли еще вражеские части. Людская дуга передвигалась безмолвно, беззвучно, без выстрелов. Мы тоже лежали тихо, не вели огня. Фашисты, вероятно, хотели захватить нас врасплох и отбить потерянный обоз. Возле меня уже собралась группа связистов. Когда меня окликнул командир полка, я уже был готов организовать связь и по его приказу, по рациям, связались с артиллеристами и штабом дивизии… Только к вечеру все стихло и стало на свои места: противник был частично уничтожен, частично отброшен, полк прочно удержал захваченный рубеж.

Приехали в наше расположение командир корпуса генерал-лейтенант Петрушевский с офицерами и поблагодарили за успешные боевые действия.

В ДЕЛЕ

Вечером 5 июля 1943 года мы расставались с обжитыми, казалось, нужными устройствами долговременной обороны в третьей полосе Курского выступа фронта. Походным порядком пошли туда, где шли бои. Когда стемнело, мы стали различать отдельные, размытые расстоянием сполохи, глухой гул войны. Большинство солдат и офицеров полка были опалены ею: одни – на Северо-Западном, другие – под Сталинградом, третьи – прибыли после излечения ран, полученных в начале войны. Все хорошо помнили окружавшую обстановку и поэтому назойливый вопрос: «Что бой грядущий мне готовит?», — нет-нет да и возникал у многих. Как потом нам стало известно, наши представления и ощущения были оправданы: сражение, к которому мы приближались и участниками которого должны были стать, было тяжелым, стало поворотным в ходе войны, стало историческим по своему размаху, упорству и значению.

Мы приближались к Малоархангельску. Канонада становилась отчетливей, зарницы – ярче. Зарываясь в землю, готовились встретить наступающего противника. Днем прямо перед нами возникли быстротечные воздушные бои. Но на занятом рубеже нам воевать не пришлось. С наступлением темноты снова выступили. Идем вдоль линии фронта. Справа яркие огни разрывов, трассирующие следы смерти, слева – черная июльская ночь. Затемно достичь места обороны не удалось. Обстановка на переднем крае борьбы менялась быстро, и это вынуждало командование менять направление нашего передвижения. Марш продолжался и утром, и в наступивший яркий день. неприятель, видимо, заметил нашу колонну и попытался помешать нам приблизиться к переднему краю. Едва полк втянулся одной колонной в деревню Березовец, нас настигли вражеские самолеты «Ю-88». Полк перестроился и продолжал движение тремя рассредоточенными батальонами, прямо по жидкому хлебному полю. Все следили за самолетами. Когда они заходили на бомбометание и от них отделялись черные точки бомб, бойцы замечали их направление и перед самым падением бомб падали сами, чтобы избежать поражения осколками и взрывной волной. Корректировка направления и скорость передвижения каждого человека определялась подсознательно, но учитывала все необходимые данные для самозащиты: направление движения самолета, его высоту, количество, возможное место падения и тому подобное. Этому подсознательному, казалось, хладнокровию, но нервному процессу, никто и нигде не учил. Он был следствием опыта каждого обстрелянного солдата. Молодые повторяли действия бывалых. Потом почти все поднимались и продолжали движение до следующего критического положения. Несколько солдат, упав на землю, переворачивались на спину и выстрелами из винтовок и ручных пулеметов пытались сбить самолет.

Личные ощущения в деталях не запомнились. В  целом они сводились к одному: пронесло, значит все правильно, так и должно быть. Бомбежка кончилась. До самого горизонта по полю виднелись фигурки солдат. Чернели воронки после взорванных бомб. Ничего не напоминало строй воинской колонны. «Необходимо все собрать и отправить на пункт сбора», — сказал мне командир полка и, повернувшись к командиру комендантского взвода, приказал: «Дайте лейтенанту хорошую оседланную лошадь».

И вот я на маленькой сибирской лошадке, под добротным кавалерийским седлом, скачу по полю, собираю людей. А сам думаю: «Почему это он мне поручил собрать людей? Ведь это не входит в мои обязанности, есть у него много других командиров». И сам себе отвечаю: «Испытывает. Ведь я с ним впервые в такой обстановке. Возможно, будут еще и не такие испытания, посерьезнее..»

9 июля после обеда началось главное из-за чего мы сюда пришли. Дивизия получила приказ сменить истощенную 307 и выйти на северную окраину поселка и железнодорожной станции Поныри. Едва наши батальоны вышли на исходный рубеж в Романвиной балке, гвардии майор Пустовгар потребовал от меня организовать связь с батальонами, напомнив при этом, чтобы я находился на его наблюдательном пункте. Я был готов к этому и еще при выходе с места направил в батальоны по взводу связи с имуществом. Они четко знали обязанности и по моему сигналу приступили к работе.

Вскоре батальоны вступили в соприкосновение с противником. Кругом стоял гул от выстрелов многочисленных пушек, минометов, от разрывов снарядов и мин, от дроби пулеметов, автоматов, от винтовочных хлопков. И вдруг все эти сливавшиеся звуки перекрывались ближними оглушающими разрывами, сопутствуемые шуршанием пролетающих осколков. В таком хаосе шла напряженная работа связистов. Но никто не мог думать об укрытии, нужно было обеспечивать управление боем полка.

Вскакиваю в блиндаж наблюдательного пункта командира полка, укрытого под насыпью железнодорожного полотна. У телефона Георгий Аршинов. Он примостился у самого входа. Тихонько докладывает, что связь есть со всеми батальонами. Блиндаж низкий, можно только сидеть, спустив ноги в ровик, вырытый посредине земляного пола. Деревянный ящик от патронов и коптилка – все убранство землянки. Пустовгар в полголоса беседует с представителями высшего командования. Я этих офицеров – майора и подполковника – вижу впервые. Среднего роста подполковник пытается выпрямиться, но уперся в шпалы перекрытия и снова сел.

Из-за сильного артиллерийского огня противника часто рвались провода связи. По всем линиям от батальона до наблюдательного пункта Пустовгара, в складках местности, укрывались связисты, которые чутко вслушивались в переговоры и немедленно выбегали для восстановления линии. Отлично работали мои молодые, 20-летние, ребята: Шахматов, Аршинов, Матвеев, Мокрушенко, Самохин. Я с ними в деле первый раз и, конечно, кажется не ошибся. Они работали смело, самоотверженно, без подсказки и без колебаний выбегали навстречу урагану разящего металла. Устранив повреждения, быстро возвращались к контрольному пункту, готовые выйти на следующее повреждение. Но провода связи рвутся все чаще и чаще. Вот уже нет связи несколько минут с батальоном Жукова. Что же там происходит?

Продолжение следует

И. Израйлевич, составитель и редактор сборника «Воспоминания участников Великой Отечественной войны Советского народа, ветеранов 9-го гвардейского Фокшанского Краснознаменного ордена Суворова воздушно-десантного стрелкового полка 4-й гвардейской Овручской Краснознаменной орденов Суворова и Богдана Хмельницкого второй степени воздушно-десантной дивизии»